Сергей (Москва) Смирнов 
Заметки о Белозерове

Смирнов Сергей (Москва)
Заметки о Белозерове

Сергей СМИРНОВ
ЗАМЕТКИ О БЕЛОЗЕРОВЕ
Научно‑фантастический рассказ
Все мы ‑ камни, упавшие в воду: от нас идут круги. Это любимая фраза Белозерова. Он часто повторял ее, особенно в последние месяцы перед гибелью. Как задумается, так потом наверняка улыбнется и скажет. Впрочем, в самые последние наши встречи он будто совсем ни о чем не задумывался: он казался рабом каких‑то навязчивых жестов, взгляд его подолгу вцеплялся в, казалось бы, незначащие предметы, он вел себя как следователь на месте преступления, почти не разговаривал и только изредка, как бы извиняясь за свои странности, грустно вздыхал. Он производил впечатление человека с расстроенной психикой; понимал, что тревожит друзей, и очень от этого страдал. Глядеть на него было больно, но вот в чем все мы ему завидовали: каждый из нас, его друзей, чувствовал, что груз знания, который обрушился на Белозерова, его бы раздавил гораздо быстрее и безжалостней. Белозеров казался нам чудом психической выносливости... Бывало, я полушутя спрашивал его, как это он справляется со всеми своими ежедневными открытиями. Он всегда хмыкал недоуменно и пожимал плечами. И только однажды вдруг сосредоточенно нахмурился, взглянул на меня пристально и сказал такое:
‑ Привык... Иногда, правда, становится тяжко. Будто попал в коридор между зеркал. Вроде трюмо. Прикрываешь створки так, чтоб только голова пролезала, ‑ и двигаешь глазами туда‑сюда. Жуткое зрелище ‑ с ума можно сойти. Там дебри зеркальных краев, как бритвенных лезвий, а в этих дебрях ‑ твои двойники. Ближайших видно, а за ними только макушки выглядывают или краешки ушей. И так ‑ бесконечный ряд... будто только что нарезанные, одинаковые кружки колбасы... ‑ Он словно рассказывал навязчивый и неприятный сон.
Впервые он проговорился три года назад, в день, когда мы отмечали выход его первой книжки путевых заметок журналиста. А продержался он чуть больше года. Трудно бывает человеку хранить серьезную тайну, которая вдруг полностью меняет течение его жизни. Особенно трудно хранить тайну человеку, когда его общественное положение кажется ему неизмеримо менее значимым, нежели сама тайна. Он будет невольно искать повод, чтобы проговориться и притом сделать это как бы совсем ненароком, незаметно для себя самого. Впрочем, я вполне допускаю, что раскрытие секрета "механической жизни" входило в роковые расчеты Белозерова.
Началось с того, что на встречу я опоздал на час и явился в своем любимом галстуке цвета высохшего мха и с бутылкой шампанского в левой руке (детали немаловажные). Белозеров, открыв на звонок дверь, заулыбался, потом, не поздоровавшись, попытался сосредоточиться и остановить движение радостных чувств на лице. Он тщательно оглядел меня и на секунду взгрустнул.
‑ Н‑да... Жаль, ‑ проговорил тихо. ‑ Завтра утром дождь совсем ни к чему.
‑ Привет! ‑ я бодро взмахнул бутылкой шампанского и подумал, что он с ребятами уже успел без меня порядком отметить.
‑ Привет, ‑ как эхо откликнулся Белозеров, и тут во взгляде его мелькнуло недоумение, а следом ‑ испуг, и вдруг он вновь расплылся в улыбке.
У него был вид человека, которого только что освободили от удручающей обязанности сообщить дальнему знакомому о постигшей того крупной неприятности...
Однако все эти свои впечатления я исследую сейчас, спустя три года, а потому наверняка многое додумываю. Ведь в минуту нашей встречи я, конечно, не был столь наблюдателен: помнится, я просто растерялся.
‑ Привет, ‑ повторил он уже виновато и стал суетиться, пропуская меня в прихожую. ‑ Извини... извини, пожалуйста... Задумался вроде... Так, бутылку вот сюда пока... А, черт, падает! Мы, знаешь, уже обмыли немного... Нет, уроню. Держи сам.
Он бормотал вполголоса, словно стараясь запутать меня, заставить забыть о только что произнесенных странных словах, смешать их с хмельной болтовней... Но на самом деле он был, что называется, ни в одном глазу, а просто готовился к новому фокусу: стоило мне сесть за стол, как он изобразил на лице трагическую мину и горестно вздохнул:
‑ Ну вот, сел ‑ теперь еще и похолодает к ночи! ‑ И, не дав публике толком удивиться, он поднял свой фужер и сдался окончательно: ‑ Мужики, мы все так здорово тут у меня расселись... Потому что... потому что сейчас засверкает на небе, загрохочет, загремит. Здорово... Соскучился по грозе. Сейчас будет первая, майская. Весеннее чистилище... Здорово. Надо за эту грозу выпить.
Тост мы не донесли: вся наша компания разом превратилась в скульптурную группу из музея мадам Тюссо, ведь вместе с последними словами Белозерова ярко блеснуло за окнами, и крыши загудели гулким раскатом.
...Мир полон примет.
Оказалось, что человеческие глаза ‑ это карта, два маленьких полушария, на меридианах и параллелях которых лежат точные контуры всех человеческих болезней. Все органы отражаются на радужных оболочках вокруг зрачков. Древние китайцы открыли, что по виду пульса можно обнаружить сотни недугов. Знаток подписей способен по какой‑нибудь небрежной закорючке верно определить, когда и как ее автор развелся со своей женой, а заодно и профессию бывшего тестя... В истории известен оригинал, который во время суда по положению ног подсудимого точно устанавливал степень его виновности.
Однажды я сам сделал подобное открытие. Я обнаружил, что по манере пить чай или кофе, даже по одной только повадке класть в чашку кусочек сахара можно определить характер человека, его отношения с сослуживцами, с женой, с детьми... Я провел несколько исследований, удивился точности угадывания и потом не раз на вечеринках блистал талантом ясновидца.
Мир полон привычных примет, за которыми скрываются великие тайны, целые миры и жизни. В капле воды отражается вселенная ‑ вот изречение, ставшее банальным. Но согласиться с ним рассудочно не значит понять его. Главное ‑ тонко почувствовать, что правда этого бесхитростного афоризма откроется вам, только если воспринять его в самом буквальном смысле.
Белозеров пошел дальше всяких графологов, мастеров глазной диагностики, китайских лекарей, различавших полтысячи видов пульса. Он добрался до капли, вместившей в себя вселенную.
Талант его впервые проснулся в одном странном наблюдении. По утрам на автобусной остановке около его дома всегда скапливалась толпа спешащих на работу людей. Привычная примета городской окраины. Белозеров выходил из дома в половине девятого и обычно заставал под бетонным козырьком один и тот же набор лиц... Однажды вечером он отметил, что каким‑то образом невольно и точно угадывает дневную погоду. Он удивился, потому как никогда особо не интересовался всякими народными приметами. От подъезда до остановки метров тридцать, и, спеша к ней, он всегда глядел себе под ноги, лавируя по доскам среди вечной грязи новостроек. Тут уж не до метеорологических наблюдений... Однако, покопавшись в своих ощущениях, он определил, что окончательно прогноз созревает во время поездки на автобусе и, всегда сбываясь, превращается к концу дня в невольный душевный фон самоуверенности и приятного легкого успокоения. Этот фон очень помогал расслабиться после суеты и неприятностей на работе, а потому неосознанная наблюдательность продолжала расти, как проверенное житейской практикой средство психологической самозащиты...
Первый домысел об источнике примет, конечно, вызвал усмешку. Но через пару дней усмешка уступила место тревоге, а потом даже страшно стало. По расположению людей на остановке в восемь тридцать утра и цветовой мозаике их одежды точно угадывалась погода на весь день! Испугаешься тут. Здравый смысл рассыпался, как карточный домик... Полгода Белозеров не верил себе, даже тетрадку наблюдений завел. Двести прогнозов ‑ и все в яблочко! Вплоть до точного срока минутного прояснения на небе в дождливый осенний день.
...А потом на Белозерова обрушилась лавина примет, с которой он так и не сладил до конца. У него появилась рассеянность, а следом ‑ мигрени, бессонница, невроз. Талант наблюдателя обернулся для него дьявольской одержимостью. И наше удивление тем, что ему все‑таки удается держать себя в руках, было отчасти показным ‑ надо было его как‑то подбадривать... Но зато и фокусы показывал он такие, каким позавидовал бы любой сказочный оракул или колдун.
Одного беглого взгляда на любую группу ожидающих городской транспорт ему хватало для ювелирного прогноза погоды на сутки. С минуту понаблюдав движение машин на проспекте, он выдавал точные координаты зарождения очередного тайфуна в Тихом океане и его траекторию. Мозаика светящихся окон соседнего дома предсказывала ему через полчаса после полуночи распространение холеры в Африке, а в очереди у палатки приема стеклотары был зашифрован вчерашний переворот в какой‑то банановой республике.
Приметы громоздились одна на другую. От них невозможно было отвлечься. Они всплывали в сознании, как пузыри в кипящей воде. И, наверно, если бы Белозеров остановился на машинальной расшифровке связи явлений, то жить бы ему вскоре стало совсем невмоготу. Но он, видно, понял, что остановиться, значит мгновенно оказаться погребенным под обвалом знаков и предзнаменований. И он двинулся дальше ‑ талант позволял ‑ и достиг наконец смысла всего грандиозного калейдоскопа примет.
Солнце, садясь в тучи, не знает, что облачный закат ‑ к плохой погоде. Комары‑толкунцы, мельтеша по вечерам густыми роями, не подозревают, что п р е д в е щ а ю т своей пляской тепло. Муравьи, скрываясь в глубине своего жилища за пару часов до начала дождя, понятия не имеют о приближающемся ненастье ‑ чисто инстинктивные ощущения, сливаясь в растущий стимул, гонят насекомое в укрытие. Ласточки, промышляющие мошкарой низко над лугом, никак не разумеют, что своим полетом предвещают ливень.
Человек, в сущности, не так уж далек от ласточки или муравья. Он, конечно, и разумен, и сознателен, и многое в мире способен понять и предсказать. Но он не замечает, что в нем самом сошлись клином миллионы закономерностей миллионов явлений, что он и есть та самая капля, в которой отражается вселенная. Нервно дожидаясь на остановке автобуса, он уверенно предполагает, что стоит тому опоздать на пять минут, как затем может последовать опоздание на работу, пустяковая, но чреватая скверным настроением на весь день стычка с шефом, потом ‑ вечером ‑ перебранка с женой, подзатыльник сыну за развлечения на уроках и, наконец, ‑ головная боль и поиски вечно прячущейся пачки анальгина. Но ему невдомек, что с толпой таких же насупившихся друзей по несчастью он составляет мозаику‑примету какого‑нибудь удивительного явления, например, грядущего к вечеру извержения вулкана Килауза или нашествия саранчи в Иране. Или того и другого вместе и к тому же выпадения в ту самую минуту ожидания автобуса града в Мытищах, начала пыльной бури на Марсе и взрыва сверхновой звезды в соседней галактике. И так до бесконечности...
Но ни ласточка, ни муравей н е с п о с о б н ы открыть и осознать законы вселенского коловращения. А человеку это дано. И как только он осознает свою силу ‑ тут же возникает обратная связь. Она может оказаться очень слабой, вовсе незаметной. Круги от камня, брошенного с берега в океан, не дойдут до берега другого материка. Но когда‑нибудь, в роковой миг, такой камень поколеблет дно ‑ и окажется, что этого ничтожного движения как раз и недоставало для толчка к оседанию земной коры... Камень брошен в воду ‑ и вздрогнул океан, и прокатился по нему чудовищный вал цунами... Порой гроза в горах проносится бесследно, а потом один неосторожный окрик или далекий выстрел срывает лавину с вершин... Вспомните сказку о репке: там всех выручило крохотное существо. В этой сказке великая мудрость...
Однажды я столкнулся с Белозеровым в библиотеке. Я глянул на его стол: он был завален кипами европейских довоенных газет.
‑ Я тут пытаюсь разобраться, сколько народу участвовало в мире в антивоенном движении в тридцатые годы, ‑ объяснил он. ‑ Пытаюсь понять толком, почему война о к а з а л а с ь неизбежной... Ну, причины‑то мы все знаем, а вот бы вычислить точно, сколько сил не хватило, чтобы остановить катастрофу... Хотя, конечно, по э т и м газетам и сотой части сведений не раскопаешь... Знаешь, вот сидишь перед телевизором, смотришь: ходят ребята с транспарантами, протестуют, а толку‑то вроде чуть. Потерпят их, потом, глядишь, дубинками разгонят ‑ и всего хлопот. Ракет меньше не делается, наоборот ‑ больше, как назло... Так вот раньше и думал. И вдруг теперь дошло. Нет, не зря ходят. Главное, чтобы сошлись все на одном ‑ и тогда будет достаточно одного незаметного, случайного жеста в толпе: и все... То ли танки начнут вдруг разваливаться, то ли еще какой‑нибудь сверхкризис энергетический грянет... Неважно что. Главное ‑ результат... Если убедить два миллиарда человек в один и тот же день, час и минуту отвлечься от всех дел и забот и провести эту всемирнодоговоренную минуту в осознанной ненависти к оружию... ей‑богу, все оно начнет мгновенно ржаветь. Но необходим стройный хор двух миллиардов голосов.
Свою жизнь он называл "механической", воображая себя крохотной шестеренкой в дебрях необъятного месива вращающих друг друга колес. Мне лично это сравнение не по душе. Взаимосвязь явлений видится мне в образе круговорота воды, морских течений или движения ветров. Однако Белозеров по складу ума был технарем, а потому предпочитал мыслить механическими моделями, и упрекать его в таком взгляде на вещи просто глупо.
И все‑таки мне кажется, что именно рассудочная потребность в окончательной и геометрически строгой упорядоченности примет и связей привела Белозерова к хронической неуравновешенности и болезненному напряжению... Да, тяжело, наверно, жить шестеренке, разобравшейся в движении колесиков, среди несознательных, сонных шестерен... И если бы не вечная нервозная усталость и, наконец, не кажущаяся нелепой гибель Белозерова, я бы не колеблясь назвал жизнь его не "механической", а "гармоничной", ‑ вероятно, только этим словом может быть определена жизнь человека, верно определившего свое место и назначение в мировом калейдоскопе явлений.
Погиб Белозеров во время прошлогоднего землетрясения в Туркмении. Он вычислил его двумя месяцами раньше, потом выпросил у шефа командировку на строительство канала, совпадавшую по срокам с подземными толчками, и укатил спецкором прямо в будущий эпицентр... Думаю, у него и в мыслях не было удивлять кого‑либо из местных властей своими прогнозами. Кто бы поверил?.. Но перед самым отъездом, уже на платформе вокзала, он бросил странную фразу. Тогда я пропустил ее мимо ушей и не стал ни о чем расспрашивать. Теперь я, конечно, жалею об этом...
Он сказал:
‑ Достаточно того, что я туда просто поеду и там никто не погибнет...
Достаточно для чего? Чтобы ослабить землетрясение на несколько баллов? Чтобы спасти несколько человек? А может, сотню? А может быть, весь город, оказавшийся как раз в эпицентре стихии? Увы, осталось загадкой, какие он хотел предпринять меры.
Странно то, что только Белозеров один и оказался жертвой землетрясения, да еще был ранен шофер "газика", в котором они возвращались со стройки в город. В момент семибалльного толчка полукилометровый участок старого горного шоссе сдвинулся с оползнем и накренился. Водитель не успел погасить скорость ‑ видно, не сразу сообразил, что происходит, ‑ и машина покатилась кувырком по склону...
Может статься, и гибель свою Белозеров представлял заранее, жертвуя собою во имя спасения других. Были точно выверены срок и место... Последние два месяца его жизни прошли в виртуозном жонглировании приметами, он выткал тончайшую сеть связей и тщательно подготовил себя к роли камня, круги от которого должны разойтись по всему океану... Но как он это сделал? Можно лишь строить предположения. Впрочем, это уже домыслы камешков, мгновенно теряющихся в глубине и не способных узнать, где затихают волны от их случайных падений.